Когда вышли к остановке, нужный троллейбус как раз стоял.

 – Рванем! – предложил Колька.

 Они рванули. Но двери уже захлопнулись, и троллейбус поехал.

 – Ну вот, жди теперь, – огорчился Денис.

 Но троллейбус вдруг затормозил, и задние двери открылись.

 – Запрыгиваем, – сказал Колька.

 Ребята заскочили на подножку. Колька через весь салон прошел к кабине водителя. Постучал в стекло:

 – Спасибо!

 Широкоплечий кавказец с огромной черной бородой, сидевший за рулем, подмигнул ему в зеркало.

 Подошел Денис. Колька шепнул ему, показывая головой на водителя...

 Кольке снился рассвет. В который раз.

 Хотя, казалось, чего бы ему сниться? Ведь рассвет – самое обыкновенное явление. Но, во-первых, летом редко когда встаешь с рассветом, а во-вторых, рассвет Кольке снился непростой.

 Сначала на небе, буром, словно политом засохшей грязью, появлялся первый, не намек даже, а какой-то предвестник, глазами который не уловишь, скорого восхода. Или не восхода даже. Как назвать это, Колька не знал. Тем более во сне.

 Потом ссохшаяся, морщинистая поверхность неба начинала приобретать другой оттенок, будто там, за прозрачной пленкой свода, кто-то водил огромной кистью, оставляя расплывчатые светлые мазки. Одновременно с этим свод разглаживался, постепенно приобретая ту не поддающуюся описанию гладкость, присущую только чистому небу. А мазки, сначала робкие, потом все более и более смелые, скоро залили весь небосвод, отчего он стал… нет, совсем не голубым, а изумрудно-зеленым, чистым, зовущим...

 Алекс быстро встал с постели из-за острой боли в животе, как и во все остальные дни. Врачи не могут сказать, что это за болезнь, но говорят, исход очевиден – смерть. Алекс еле-еле надел на себя штаны и рубашку, корчясь от боли пошёл на кухню...

 Топ-топ-топ… Это уже стало таким привычным. Топ-топ-топ… Серая лента под ногами. Нет, не всегда серая. Иногда она бывает лазурной, когда небо чистое-чистое, имеющее в запасе столько лазури, что нисколько не жалко поделиться и с дорогой, и с идущим по ней; иногда – густо-розовой, обжигающей, такой, что кажется, будто идешь по раскаленному железу; а иногда – зеленой, радующей своей свежестью и ощущением некончающейся весны.

 Но для меня она все же чаще всего бывает серой. Потому что какой толк от чистой лазури или свежей зелени, если все это – для одного. Для одного меня...

 Я ухожу.

 Дождь хлещет по щекам. А я уже и не знаю, нравится мне это или нет. Дождь – это все-таки жизнь. Пусть он даже холодный, пронизывающий, надоедливый, но все равно в нем – ощущение свободы, полета даже. А летать я давно разучился...

 Сегодня умерла Мурка. Вроде, и не старая совсем была, всего 12 лет. Правда, говорят, что для кошки это нормально, но ей-то от этого не легче. Чего за 12 лет успеешь? Я вот ничего почти не успел. Это мне бабушка (у которой и жила Мурка) все время говорит, что я ничего еще в жизни не сделал. Хотя иногда мне кажется, что я много сделал. Даже очень много...